Диалоги

Ханна-Вибеке Хольст: "Жертва идеалистов не бывает напрасной"

Если не будет людей, которые считают, что их жизнь стоит меньше, чем дело… тогда не будет ни свободы, ни равенства, ни демократии.

В эти дни на сцене одного из ведущих театров Дании, «Бэтти Нансен», проходит премьера драмы «Москва 7 октября» о судьбе Анны Политковской. В сентябре спектакль поставят в Стокгольме. Автор пьесы Ханна-Вибеке Хольст, известный датский писатель, в интервью Дине Яфасовой для «Новой газеты».

На сцене она - Нина. Нина Краснова. И у нее полудлинная стрижка известнейшей датской актрисы Паприки Стин. Очкастая, худощавая, в черном плаще. Зрители тоже в сдержанно черном. На этом спектакле - в сдержанно черном.

 - Я – журналист. Меня нельзя заказать, - говорит Нина Краснова, то есть Анна, в зрительный зал, когда чеченский лидер Тузаров тычет ей взятку, предлагая хорошо написать о Чечне.

 - Почему ты должна спасать этот мир? Ты думаешь, это запомнят? - кричит бывший муж в больничной палате, умоляя  бросить работу после неудавшейся попытки убийства – отравлении по дороге в Беслан. – Если ты сейчас остановишься, они оставят тебя в живых!

- Слишком поздно... Я должна продолжать! - отвечает Нина Краснова.

- Кому нужна твоя жертва?  Подумай! А что если ты не Иисус?

- А что если - я?  

 - Ханна-Вибеке, мне кажется неслучайным тот факт, что именно ты, а не другой датский писатель, создала эту пьесу. У тебя давняя связь с Россией...

 - Я жила в Москве с 1987–го по 1990-й. Моего первого мужа направили на дипломатическую работу, я приехала вместе с ним, на большом сроке беременности, мне было всего 28. Сына, который вскоре родился, мы назвали Михаэлем, в честь Михаила Горбачева. Это были удивительные три года. В 89-м пала Берлинская стена, рухнул мастодонт, все увидели, что стоял-то он на песочных ногах. Люди ходили и буквально хватали воздух ноздрями: «Свобода? Неужели свобода?»

 В 90-м мы смотрели первые дебаты в парламенте. Видели, как люди ходят по улице с транзистором на плече. Элла, наша домохозяйка, целыми днями слушала радио, одно только радио с прямой трансляцией с заседаний парламента. В 91-м мы вернулись домой, позже узнали об августовском путче, новой цензуре, введении войск в Москву, о защитниках Белого дома. Мы были в шоке, но все-таки радовались, что противостояние путчистам получило поддержку народа.

 После уже наблюдали, как страна погружается в капитализм, как расцвели олигархи, как пьянел постепенно Ельцин, и как пришел Путин, которого совсем не знали на Западе и поначалу возлагали надежды.

 Я следила за Анной Политковской – за всем, что она писала. Датские газеты перепечатывали ее репортажи, переведенные из «Новой газеты».

 - Ты с ней встречалась?

 - Да, весной 2005-го. Тогда Анна приехала в Данию в связи с выходом ее книги «Путинская Россия». Ее попросили выступить в небольшом книжном магазине. Я тоже туда пришла, это был единственный раз, когда я ее видела. Она говорила конфронтационно-решительно — о Путине, о демократических ценностях. Она обвиняла Путина в геноциде в Чечне. Это уже после попытки отравить ее по дороге в Беслан. Я видела, что ей нездоровится. Духом она была сильнее других, но физически… очень разбитой.

Кто-то спросил: неужели она не боится? Всем уже стало понятно, что за нею охотятся… Она ответила, что не собирается заглядывать в будущее, ни говорить, ни думать об этом. Сказала, что, если она остановится, почти некому ее заменить, потому что в России мало журналистов, которые решаются писать правду о Чечне. Мы все преклонились перед ее мужеством. И нас всех тогда охватило предчувствие.

Когда в новостях сообщили об убийстве в Москве, я была в Швеции, в Гетеборге, на встрече с читателями. Помню шок, помню, как плакала в голос. Мы не знали, кто исполнил заказное убийство, но кто бы то ни был, кто бы то ни были, моя ярость поднялась против них. Не только за Анну, но за всех журналистов, адвокатов и правозащитников, которых постигла та же судьба. Анна стала всеобщим символом. Символом всех политических убийств в России.

- И все-таки, несмотря на узнаваемость героев, событий, деталей,  пьеса «Москва 7 октября» не заявлена как документальная. Ты настаиваешь, что это не слепок с реальных событий и реальных людей, ты не оскорбляешь их приблизительностью. Эта пьеса больше похожа на эхо. Имена героев вымышленные, и ты пытаешься заглядывать в будущее через конфронтационные диалоги дочери Нины Красновой, то есть дочери Анны, с бывшим президентом Дрюгиным, то есть Путиным...

 - Я назвала пьесу «Москва 7 октября», потому что это символическая дата. Во всяком случае, для нас на Западе. Не ищите в пьесе документальности. Правильней будет сказать, что судьба Анны Политковской вдохновила меня на создание пьесы; «Москва 7 октября» - это мой взгляд на события. Датская версия. История Анны универсальна, поэтому важно, чтобы она обошла весь мир.

 Вслед за Анной в Пакистане убили кандидата в президенты Беназир Бхутто. В это же время я следила за судьбой колумбийского сенатора Ингрид Бетанкур, которую террористическая организация ФАРК шесть лет продержала в заложницах. Я следила за этими женщинами, как и за Анной, и задавалась вопросом: почему они не ушли при первой опасности? почему не сказали, что да, вот теперь мы сделали все, что могли, пусть другие продолжат? Что двигало ими? В «Москве 7 октября» - много драматических, политических и экзистенциальных слоев, но главное – это вопрос: как много один человек может сделать, как много может взять на себя, как много может нести...

 - Перед премьерой ты говорила, что, садясь за пьесу, хотела исследовать и пыталась понять природу идеализма и идеалистов. Получилось?

 - Мне кажется, да. Идеалисты, конечно, не феномен нашего времени. В условиях репрессивных режимов всегда формируется противостоящая сила. Этих людей можно назвать правдолюбами и духоборцами. Проводниками свободы. Защитниками идеалов. Идеалистами.

 Самый известный идеалист, наверное, Иисус. В каждой эпохе, в любом поколении рождаются люди, в которых от природы заложено высокое возмущение. Обостренное чувство справедливости. Они предъявляют высокие требования власти и обществу.  Они не могут обманывать. Они просто не умеют обманывать. Они не могут адаптировать ложь. Они идут только за правдой. И это делала Анна. 

 Идеалисты, подобные ей, всегда проходят точку возврата, за которой нельзя вернуться назад. Потому что дело однажды становятся больше, чем они сами. Они начинают верить, что их вклад важен истории. Они верят, что смерть, если так случится, не будет напрасной.

 Иногда это единственный путь открыть глаза обществу. Они оказываются на переднем крае, говорят от имени многих других. Поэтому они не могут уйти, когда их жизни угрожает опасность. Они думают, что своим уходом могут предать тех, кто им доверяет. У них - сознание миссии. Они считают, что вступили в борьбу между силами зла и добра, между белым и черным, между правдой и ложью. Они выступают на стороне правды.

 - Все 14 месяцев, пока ты работала над пьесой, на твоем столе лежала записка: «Жертва идеалистов не бывает напрасной?» Почему знак вопроса? Ты сомневаешься?

 - Долгое время на столе лежала записка: «Жертва идеалистов не бывает напрасной.» Без вопроса. Когда я приступила к написанию пьесы, я переформулировала это в вопрос. Не потому, что поддалась сомнению, но чтобы не сервировать прописные истины, чтобы открыть дорогу дискуссии.

 Я смотрела документальный фильм об Анне, где говорили выжившие после теракта на Дубровке и родственники погибших. Люди обсуждали именно этот вопрос. Половина считали, что жертва Анны оказалась напрасной. Они говорили: единственное, что из этого вышло, это двое несчастных детей, почему она не остановилась ради детей? Другая половина утверждала обратное.

 - А что думаешь ты?

 - Я считаю, что жертва идеалистов не бывает напрасной. Если не будет людей, которые считают, что их жизнь стоит меньше, чем дело... тогда не будет ни свободы,  ни равенства, ни демократии. Вспомните: женщину, первой выступившую за права женщин, казнили во время Французской революции. В обществе всегда есть человек, идущий впереди остальных. Другие много, много позже понимают, насколько важной была его жертва.

 Каждый день где-нибудь в мире – вы только подумайте: во всем мире! – говорят, вспоминают об Анне. Это значит, говорят о России. Выходит, даже сейчас имя Анны служит России. Мысли о ней заставляют нас настаивать на демократии. Настаивать на свободе слова. На свободе прессы. Мы понимаем, что должны покончить с коррупцией. Что должны построить суды, которым будем потом доверять. Это то, к чему нужно стремится. Я сама в это верю.

 - Идеалисты были и будут. Каков твой посыл тем, кто приходит на смену? Что им делать в такой стране как Россия?

- Очень сложно давать советы, когда люди подвергают себя колоссальному риску. Мы видим, сколько было убито до и уже после Анны, и это ужасно. Но в этом и смысл действий режима. Смысл — запугать противостоящую силу. Кто-то на регулярном задании по затыканию ртов. Можно сказать, последнее почти удалось.

В такой ситуации человек должен оценивать сам, может ли он рисковать. Никто не осудит, если вы отойдете, если скажете — нет, пусть другие занимаются этим. Но если так скажут все, если все отойдут, не будет никаких изменений.

Конечно, лучше, чтобы все оставались живыми, но в смерти Анны есть смысл. Эта смерть — мирового значения. Она обнажила цинизм и жестокость режима. Мы узнали, что есть воля к насильственному утверждению власти, в которую мы раньше не верили — во всяком случае, на Западе.

В России образовался подкласс населения с материальным достатком. Я недавно вернулась из Таиланда, где видела толпы российских туристов. Когда я жила в Москве, никто еще не мог выезжать, а теперь россияне везде — на Французской Ривьере, в Берлине, Нью-Йорке, Таиланде, везде… Когда я встречаю их, думаю: хорошо, ну вот вы спасли свои шкуры, но как вы себя ощущаете в этом материальном раю, когда он достался ценой несвобод, ценой нищеты провинциальной России, в конце концов, чеченской ценой. Я не могу это понять. Я переношу это в пьесу. Это большой экзистенциальный вопрос: как много человек может делать для своего личного благополучия и как много для всех остальных. Может, и вправду надо сказать: нам хорошо и наплевать на других, наплевать, что делают президент и правительство, пока нас самих не трогают?

Мне кажется, в каждом из нас есть склонность к идеализму. Но она скрыта глубоко внутри. Снаружи человек становится все циничнее. Многие выставляют свой щит, думая: пусть мир сам заботится о себе, а я пойду выкопаю картошку на даче. Но речь не о том, чтобы идти на баррикады, — в повседневной жизни тоже много такого, на что нельзя закрывать глаза. Делайте, что-нибудь делайте. Или хотя бы поддерживайте тех, кто делает.

- Слушая тебя, пытаюсь представить реакцию россиянина. Кто-нибудь обязательно скажет, что, конечно, легко разглагольствовать, сидя там в Копенгагене, в условиях гарантированной демократии...

- Да, в Копенгагене, в условиях гарантированной демократии я могу говорить что хочу и ничем не рискую. Демократия досталась в наследство. Это мои бесплатные обстоятельства.

Я никогда не жила в таких политических и исторических условиях, когда вопросы, поставленные в пьесе, стали бы для меня актуальными. Я надеюсь, что жизнь не подвергнет меня такому экзамену, какому подвергла Анну Политковскую. Но если это случится… я надеюсь, что сделаю выбор, тот же, что Анна, или моя героиня Нина Краснова. Потому что я верю, что это правильный выбор. Единственный правильный выбор, если человек собирается смотреть в глаза себе самому.

 
Беседовала Дина Яфасова

 Читать интервью в "Новой газете"