Интервью

"Моя сладкая, горькая родина"

 Magasinet rØST, 1 февраля 2011

Jesper Pørksen

Дина Яфасова родилась в стране, которой больше не существует. В 1991-м, когда ей было 20, у нее появилась новая родина, так как первая с ней рассталась. Советский Союз распался. Новая страна на старой земле называлась Узбекистан. Спустя десять лет история повторилась. На этот раз уже Дина Яфасова, теперь журналист, должна была покинуть страну – не наоборот. Град издевательств со стороны спецслужб, не терпящих критику, выдавили ее в изгнание. Она нашла свое пристанище в Дании, но только после того, как провела 173 дня в неизвестности за оградой Сандхольма, начавшейся 11 сентября 2001. Эта история написана. Она вышла в 2006-м под названием «Дневник из Сандхольма». Журнал Magasinet rØST встретился с Диной Яфасовой, чтобы поговорить об ее покинутых родинах и ее новой книге «Не называй меня жертвой!», которая выходит в издательстве Гюлендаль (Gyldendal) этой весной.

 
- Ты родилась и до двадцати лет жила в Советской Социалистической Республике Узбекистан, которая была частью Советского Союза. Что значит Союз для тебя?

 - Для начала придется рассказать немного из семейной истории. Во Вторую мировую войну Узбекистан не был охвачен военными действиями, поэтому миллионы людей из других республик были эвакуированы в Узбекистан, где сразу нашли убежище. Если до войны в Узбекистане проживало около трех миллионов, то после войны население республики уже составляло около десяти миллионов – там жили русские, украинцы, поволжские немцы, корейцы, евреи.

Впрочем, многие были депортированы сюда еще до войны, в 1937-м, во время Большого Террора, когда Иосиф Сталин очищал страну от прогрессивных интеллектуалов. Эта участь также постигла и членов моей семьи. Брат моего прадеда был известным оперным композитором, но попал в немилость и был арестован по обвинению в антисоветизме, объявлен врагом народа и расстрелян. Членов семьи, в том числе моего деда по линии матери, автоматически записали врагами народа. Они были вынуждены покинуть Россию, где тогда жили. То, что они попали в Узбекистан,  стало скорее случайностью: Советский Союз был изолирован от мира, дальше не утекла бы даже вода.

После смерти Сталина моего расстрелянного предка реабилитировали и возвеличили на исторической родине до уровня национального героя; его именем названы школы и улицы. Но семья, что осела в Узбекистане, не захотела вернуться. В милость режима не верили, да и в южной провинции нажили дом.

Узбекистан, в котором я выросла, был Вавилоном, перекрестком культур - пожалуй, самым многонациональным, мега-культурным пространством не только в Европе, но в мире. Здесь проживало более ста этносов и было зарегистрировано около двадцати конфессий. Только в моем школьном классе на двадцать пять учеников приходилось двадцать национальностей – и все говорили по-русски. Так получилось, что мы стали космополитами еще до того, как узнали значение этого слова. Но это было также тоталитарное общество. Поэтому я называю Советский Союз моей сладкой и горькой родиной.

 - В 1991-м твоя родина, Советский Союз, распалась. Как ты это восприняла?
 
- Когда Союза не стало, я училась в университете. В тот момент, когда весь западный мир аплодировал кончине огромной империи, мы, ее бывшие граждане, не могли скрыть своих слез. Невозможно было поверить, что такая махина может исчезнуть. Мы понимали, что Советский Союз был не лучшим местом для демократии, но то, что надвигалось вместо него, вызывало еще большую тревогу. Люди боялись новых границ, боялись, что потеряют возможность встречаться с близкими, которые жили в других республиках. Опасались, что Узбекистан станет монокультурным, то есть страной для титульной нации. Это привело к тому, что многие эмигрировали.

 - Ты пришла в журналистику в 14 лет, начав писать статьи в городскую газету. У тебя есть опыт журналистской работы как в Союзе, так и в Узбекистане. Чаще всего это была расследовательская журналистика - с «заглядыванием спруту в глаза», как ты написала в автобиографическом эссе «Книга должна быть ледоколом для замерзшего в нас моря». И это завершилось изгнанием, в котором ты оказалась в 2001-м.

- Мои первые шаги в журналистике делались в тот короткий, но незабываемый период советской истории, когда рухнул железный занавес и Горбачев объявил реформы  - перестройку и гласность. Это было уникальное время для начинающего журналиста. Когда люди наивно поверили, что тоталитарный террор – оконченная глава, и когда новое поколение журналистов – я была среди них – было готово стать сторожевыми псами обещанной демократии.

Когда после распада Союза в независимом Узбекистане снова ввели цензуру, мой профессиональный кодекс уже был сформирован - я привыкла работать свободно, так и продолжила. В 1997-м я сделала документальный фильм о вреде курения и контроле над табаком. СНБ (переименованный КГБ) запретил фильм к показу, снял его с эфира. Они сочли, что фильм - только вслушайтесь! - вредит-инвестиционному-климату-страны и что за этим кто-то стоит. Это переполнило их чашу терпения, меня занесли в черный список. Но так получилось, что фильм, снятый с эфира в Узбекистане, был приглашен для показа сначала на европейских конференциях в Киеве и Москве, потом - на европейском экологическом саммите в датском городе Орхусе. После показа один датский медицинский журнал предложил мне работу корреспондента в Центральной Азии. Так я пришла в международную журналистику и работала уже до тех пор, пока обстоятельства не ужесточились настолько, что изгнание стало единственным выходом. То, что я оказалась в Дании, было такой же случайностью, какой был Узбекистан для моего деда.

- Какие три слова первыми приходят на ум, когда ты думаешь об Узбекистане времен перестройки?

- Многонациональность, гостеприимство и Шелковый путь.

 - А сегодня?

- Пытки, диктатура и никакой свободы слова. К сожалению, сегодня Узбекистан занимает лидирущие позиции в списке самых тоталитарных государств мира.

 - Почему ты назвала Шелковый путь?

 - А как же! Это показывает, что  Узбекистан был и остается мостом между Востоком и Западом.

 - В одном эссе ты написала, что когда потеряла корни, то есть покинула родину, ты как будто вернулась к себе. Что это значит?

 - Это значит, что изгнание освободило от кандалов. Это значит, что мое пребывание в Сандхольме не только разделило мою жизнь на «до» и «после», но и стало трамплином в литературу. Изгнание - условие творчества. Оно вызвало смену жанра, смену творческого темперамента. От мобильной, всезнающей, но лаконичной журналистики я перешла к одинокому писательскому труду, от исследования социальных проблем к освоению человеческих космосов. Впрочем, журналистика или литература, я продолжаю делать то, что делала раньше. Письмо – это один из способов потихоньку менять этот мир.

 - Ты относишь себя к космополитам, гражданам мира. В то же время ты говоришь, что только в сокровищнице русского языка чувствуешь себя по-настоящему дома, и что ты даже не пыталась писать на датском. Разве это не парадокс?

  - Конечно! Космополит не то же самое, что полиглот. Быть космополитом скорей означает иметь способность и желание ощущать себя дома где бы то ни было в мире – независимо от культурного и религиозного контекста. Что касается языка, то здесь легче сказать, чем сделать - тем более для писателя, для которого язык то же самое, что скальпель для хирурга. Он должен быть острым. Когда я приехала в Данию, я уже прошла свою точку невозврата. Мои книги космополитичны по духу и содержанию, но русский был и остается моим языком. В некоторой степени он и есть моя родина. Место, где я чувствую себя естественно.

 - Ты была в Узбекистане после того, как уехала в 2001-м?

 - Нет. В том числе и в России. И даже не знаю, когда это может случиться. К сожалению, Узбекистан все еще остается ведущей страной в Евразии по количеству журналистов в заключении.

 - Тебе когда-нибудь хотелось, чтобы Советский Союз все еще существовал?

 - Да, но не в форме тоталитарного государства, а в форме дружбы народов, того Вавилона культур, который мы знали. У бывших советских граждан была в ходу поговорка, которая, может быть, лучше всего объясняет отношение к прошлому: Если у тебя нет ностальгии по Советскому Союзу - значит, у тебя нет сердца; но если ты хочешь туда вернуться – это значит, что нет ума.

  - Ты недавно закончила книгу «Не называй меня жертвой!», которая сейчас переводится на датский и выйдет в издательстве Гюлендаль весной. Расскажешь об этом?

 - Если вкратце, то это документальный роман о людях неимоверно высокой силы духа, но также об аде, который есть дело рук человеческих. Это политическая драма о пытках как средстве борьбы с терроризмом и терроризме как реакции на террор государства. Это человеческая драма о выживании, о том, как сохранить человека в себе, когда ничего не осталось. Это экзистенциальная драма о долгом пути к справедливости, о том, можно ли ее отыскать законным путем, и о том, что бывает, если ее не найти.

 Если моя первая книга заставила Данию краснеть от стыда, то эта, напротив, воссоздает ее славу. Книга посвящена доктору Инге Генефке и тем дням, когда она начала работу против пыток и по реабилитации жертв не только в Дании, но и в мире. Роман повествует об уникальной судьбе первой пациентки Инге Генефке, о жизни простой маленькой женщины из Калькутты, с которой началась большая мировая история.

 - Ты написала эту книгу, потому что ваши судьбы взаимосвязаны?

 - И поэтому тоже. Нам обеим известно о пытках - и не только из книг.

 - Это тебя нельзя называть жертвой?

 - В том числе и меня.

 - Но разве нельзя сказать, что ты являешься жертвой истории? Если бы история пошла по другому пути, ты все еще жила бы в Советском Союзе. Но вместо этого тебе пришлось покинуть авторитарный Узбекистан и искать свое место в Дании.

 - Так редко случается, чтобы жизнь была вальсом на лепестках роз, но я не могу позволить ни себе, ни другим смотреть на себя как на жертву общей истории. К счастью, у меня были силы, чтобы справиться с обстоятельствами и начать все заново. Другой вопрос – откуда берутся силы, когда жизнь поворачивается к нам не холеным лицом, а ужасной гримасой? Почему один выживает, а другой, увы, нет? В своей книге я ищу ответ на этот вопрос. Когда наступает тот день, что чернее ночи, откуда у нас берутся силы, чтобы не захлебнуться в собственной боли? Откуда берутся силы, чтобы восстать из пепла? Чтобы жить с тем, что случилось? Чтобы жить дальше? Чтобы, собственно, жить?

 - Ты нашла ответ?

 - Да, мне кажется, что нашла. Его можно прочитать в книге.

 - «Если ты когда-нибудь дойдешь до Самарканда...» - название не только известной шведской и датской песни, но и книги, которую ты хочешь написать. Что я увижу, если доберусь в Самарканд?

 - Ты увидишь красивый восточный город под голубыми куполами исторической архитектуры 1100-1500 годов – сказочный город из Тысячи и Одной ночи, который был сердцем и пульсом Шелкового пути. Ты встретишь на редкость гостеприимных людей и радугу красок во всем от еды до одежды. Восточная культура не скупится на палитру цветов. Узбекистан для туристов – это Клондайк впечатлений. Я рекомендую его как увлекательный культурный маршрут. Культура и история – это одно, политика – это другое.

 - Спасибо за интервью.

От редакции: Через несколько дней после этого интервью Дина Яфасова была номинирована на Европеец года (Reader's Digest European of the Year).


Перевод с датского

Оригинал интервью можно прочитать на сайте журнала
Magasinet rØST