Интервью

Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола

Частный Корреспондент, 5 декабря 2010

Дмитрий Бавильский

Дина Яфасова, Копенгаген

- Как влияет на ваше письмо то обстоятельство, что вы пишите за пределами России и русского языка?

 - Даже температура в Гольфстриме отражается на орнаменте букв – что же говорить о письме за пределами языковой географии? Они, за-пре-де-лы (вам не кажется, мы вывели новое слово?), сначала косят метафизической смертью, но потом становятся условием творчества. Седьмым истоком оригинальности. Когда обрываются корни, остается только взлететь.

 Литератор и так субъект интровертный, а смена страны и языкового ландшафта проделывает с ним такой «алле-оп!», в результате которого он в один мах приземляется там, куда другому добраться труднее из-за лишнего веса привычной среды.

Я имею в виду провал в изоляцию, которая вполне может статься пробковой комнатой Пруста, отсекающей от жизни все лишнее. Здесь-то и начинается «литература без публики», не ради читателя и тиражей, и переходит в литературу сознания – или со-знания.

 Зачахнет талант вне родины – значит, родина была потолком. Но может статься и так, что вырастет новым ростом. Чужбина лучше всего погружает тебя в состояние, о котором Китс написал «И ты далеко в человечестве...»

Кто знает, может, откалываясь от привычной среды, писатель быстрей достигает той целостности, которая необходима, чтобы понять вненациональность литературы и начать писать не для этноса, а для человека вообще.

 - Считается, что писатель увозит в эмиграцию тот язык, который существует в обществе на момент его отъезда и далее этот писательский язык не развивается. Так ли это? Или как все обстоит на самом деле?

 - Вы хотите сказать, не пишут ли в эмиграции как Г. Барабтарло с древними ятями? Только если этого требует художественная правда повествования (улыбка).

Мне кажется, на чужбине язык перестает быть веществом географии и становится веществом метафизики, образом жизни, дыханием. Устный язык, спонтанный, то есть внешний, язык языка, он, возможно, мелеет - как мелеет шум улицы или толпы.

Но письменный, внутренний, язык души и сознания, наполняется новым воздухом, новыми смыслами. Это как генотип, который только крепчает от смешения разных культур. А еще это можно сравнить с расширением внутреннего пространства личности, а оно всегда вырастает, когда сжимается внешний мир.

Ну а если и правда слов не хватает, разве это не повод к тому, чтобы начать изобретать самому? Самая увлекательная игра в изгнании – это изобретать язык самому, тогда и язык изобретает тебя. Знаете, мне иногда снятся слова, которых нет в словарях...

- Как из вашего "далёка" выглядит литературная ситуация метрополии?

- Из моего «далёка» она выглядит как переживающая затяжной кризис. Но это не проблема нехватки талантов, это беда цинично-торгового менталитета издателей.

Издатель, как и учитель, отвечает за коэффициент умственного и нравственного развития общества, за его душевную, духовную силу, то есть за будущее, ибо человек становится тем, что он читает. 

Никогда не забуду, что сказал датский издатель, когда прислал мне контракт на написание первой книги: «Эта книга не из тех, что расходятся массово, но мы все равно хотим ее иметь, потому что она полезна для общества своим гуманизмом.»

Мне сложно представить, что это мог бы озвучить российский издатель. Исключения, конечно, имеются, но это не средняя температура в России.

Скандинавский издатель как и российский жадно заинтересован в коммерческой выгоде и не меньше борется за выживание - но при этом он сохраняет сознание миссии и ответственности перед читателем.

Когда такое сознание приблизится к норме в российском издательском деле, то и литература выйдет из кризиса. А до тех пор надо пожелать некоммерческим авторам терпения и веры в себя.

 - Каким является ваше литературное окружение на новом месте?

- Наверное, мне повезло. Когда в Дании вышла моя дебютная книга, ко мне пришли сразу несколько датских писателей первой величины – пожать руку и сказать «добро пожаловать». С тех пор мы дружны.

Еще я очень дорожу дружбой со своими переводчиками. Один из них одиннадцать лет жил в Москве, когда работал переводчиком в международном издательстве «Прогресс». Это, пожалуй, единственный человек вне круга моей семьи, с которым я имею возможность регулярно общаться по-русски. Другой переводчик переводил Солженицына, в том числе Архипелаг Гулаг и Раковый корпус, и не только переводил, а вывез рукопись на фотопленке, тайно, из СССР, когда это было запрещено.

 Еще есть сообщества, куда приглашают издатель, датский союз писателей и датский ПЕН-клуб, но я почти не хожу на их встречи, я даже от них бегу. Эмиграция или изгнание как раз ценны тем, что дают тебе шанс полюбить одиночество - дают тебе время to go solo.  

 - Есть ли у вас претензии к своей литературной родине?

 - Мой литературный дебют состоялся в Дании, но если вы о России... Какие могут быть претензии к месту, где ты никогда не жил? Но есть, конечно же, боль за убитых и покалеченных там журналистов, их семьи, за эссенцию слова, без свободы которого литературе тоже не жить...

А к родине просто признательность – и не столько России, сколько ее имперскому прошлому, которое даже в самой отдаленной окраине, в ее восточной провинции (я выросла в Узбекистане), привило мне классический русский язык.

 - Что нужно сделать для обеспечения равенства между литературой эмиграции и метрополии, если, конечно, это равенство возможно и нужно?

 - Бродский писал, что природе искусства чужда идея равенства. Я соглашусь. Мне сложно представить, зачем и каким это образом можно биться за равенство между теми, кто пишет в пределах и за пределами географии русского языка. В океане каждый живет на своей глубине. Каждый опыт – пазл в мозаике.

 Я не сравниваю литературный ландшафт с пьедесталом или с лестницей в небо, где что ни ступень, то иерархия. Литературный ландшафт - это смешанный лес из вертикалей, параллельных друг другу. Каждая вертикаль стремится узнать свое небо.

Но если этот вопрос для того, чтобы спросить, нужна ли поддержка писателю, который сохраняет русский язык вне русской культуры, который его представляет вдали от России, представляет и продвигает...

Мне кажется, если росток сумел пробиться через булыжник чужеродной культуры, то он уж как-нибудь вырастет и на ветру. Хотя, перефразирую Гессе, каждый писатель мечтает видеть свой труд, включенным в баланс своего языка и культуры... это сигнал, что он принят всерьез.

Что касается моральной страховки или какой-то другой, то можно, конечно, сказать, что Россия в ответе за тех, кого приручила своим языком.

Но если по совести, страховка сегодня нужнее писателю, который живет в России, и писателю из ближнего зарубежья - вот в ком важно поддерживать пульс. В дальнем как минимум живут в демократии и уже поэтому дышат свободней.


p.s. В заочном круглом столе принимали участие Ш. Абдуллаев, С. Болмат, Н. Вайман, Э. Войцеховская, А. Гринвальд, А. Иванов, М. Идов, М. Игнатьева, И. Кутик, А. Лебедев, М. Лорченков, М. Меклина, Ю. Милославский, А. Мильштейн, С. Юрьенен, Д. Яфасова.

Ответы других писателей читайте на сайте Частного Корреспондента
здесь