Рецензии

"Перед этим горем гнутся горы..."

(о романе "Не называй меня жертвой!")

Михаил Люстров, доктор филологических наук, профессор Российского государственного гуманитарного университета (Russian State University for the Humanities), старший научный сотрудник Института мировой литературы Российской академии наук.


На исходе XVIII века, века Разума и Просвещения, замечательный русский писатель и, между прочим, хороший знакомый Й.Баггесена, Николай Михайлович Карамзин рассуждал о качествах настоящего литератора.  «Говорят, – писал он в статье «Что нужно автору», – что автору нужны таланты и знания: острый, проницательный разум, живое воображение и проч. Справедливо: но сего не довольно. Ему надобно иметь и доброе, нежное сердце, если он хочет быть другом и любимцем души нашей; если хочет, чтобы дарования его сияли светом немерцающим; если хочет писать для вечности и собирать благословения народов». Безусловно, человек, способный создать роман «Не называй меня жертвой!», наделен не только всеми достоинствами истинного писателя, но и сердцем, полным сочувствия и любви к ближнему. Надо по-настоящему, вполне в духе русской классической литературы, любить человека, чтобы создать образ Арчаны, доброй, красивой и удивительно сильной женщины, и от всей души ненавидеть зло, чтобы изобразить полицейского Руну, палача по профессии и садиста по натуре. Надо найти в себе силы, чтобы спуститься в ад и рассказать о его ужасах.

В известном древнерусском апокрифе «Хождение Богородицы по мукам» (не здесь ли берет свое начало разрабатываемая Диной Яфасовой тема?) дева Мария видит, каким чудовищным истязаниям подвергаются души грешников, проливает слезные токи и, преисполненная жалости к страдальцам, молит сына о милосердии. В средневековом аду царят средневековые же справедливость и порядок, автора апокрифа меньше всего интересует, встречаются ли среди экзекутируемых невинные жертвы, попавшие в руки «стерегущих ангелов» по недоразумению, может ли наказанием за преступление служить пытка и, вопрос, не имеющий отношения к «адской» практике: может ли пытка помочь установить истину? Кажется, в начале XXI века человечество получило ответы на все эти вопросы и должно воспринимать отказ от насилия как единственно возможную  норму. Уже давно напечатан и прочитан трактат Чезаре Беккариа «О преступлении и наказании» (только ли Достоевского имеет в виду Дина Яфасова, называя первую часть своего романа «Наказание без преступления», а вторую – «Преступление без наказания»?), уже давно всей Европе известно, что вырванное палачом «признание часто бывает ложное, несправедливое и происходит от нестерпимости пытки», уже давно пытки ассоциируются с мрачным средневековьем и деятельностью святой инквизиции. По этой же причине зритель формановского фильма «Призраки Гойи» нимало не удивляется, когда брат Лоренцо, инквизитор, разъясняющий необходимость применения тортуры, сам не выдерживает телесной боли и официально признает себя сыном обезьяны. Но вопрос этот не закрыт, и споры о возможности применения пыток не затихают и, похоже, не утихнут никогда. Московские радиослушатели в прямом эфире обсуждают законность пристрастного допроса  террористов, а Дина Яфасова в своем романе доказывает уважаемому ей некогда  «прозаику» недопустимость использования «особых методов» установления истины.

Можно ли бороться со злом его методами? Можно ли подвергнуть плененного врага «тяжкому истязанию», вырвать необходимое признание и таким образом спасти жизнь ни в чем не повинных  людей? Можно ли, борясь со зверем, самому стать зверем, только на время, только в особых случаях? Для Дины Яфасовой такие компромиссы невозможны ни при каких обстоятельствах, невозможны и даже преступны. Невозможны они, потому что у писателя (если он настоящий писатель) непременно должно быть доброе сердце, а назначение истинного поэта, как его определил Пушкин, – своей «лирой» пробуждать лишь «добрые чувства». Естественно, Пушкин не единственный русский автор, упомянутый или процитированный Диной Яфасовой: сочинения Достоевского, Булгакова, Набокова, Солженицына, Бродского создают контекст романа «Не называй меня жертвой!» и делают его неотъемлемой частью русской литературной традиции. При внимательном чтении выясняется, что тот же Пушкин представлен здесь не единственной цитатой из вольного переложения «Памятника» Горация. Шаумен, младший брат главной героини, бывший член подполья и тоже жертва Руну, подчиняет всю свою жизнь идее наказания палача; подобно Сильвио, герою пушкинской повести «Выстрел», он одержим жаждой мести, неустанно преследует заклятого врага и добивается справедливости. Правда, в отличие от романтического, и поэтому одинокого героя русской новеллы, Шаумен окружен близкими людьми и считает себя вправе использовать их в своей борьбе за справедливость. «Главное дело», повторяет он как заклинание. Остальное не имеет значения. Для него, не способного понять, что «прошлое – это история, настоящее – это подарок» и что «любовь к спасителю» может «аннулировать счет к палачу», – да, но не для Арчаны.

Арчана же, подобно Наташе Ростовой, не способна участвовать в высокоученых беседах «умных» героев» (так, рассуждая о характере Наташи, современный исследователь «Войны и мира» назвал Андрея Болконского и Пьера Безухова) –  Шаумена и его жены Латики. Как и Наташа, Арчана представлена сначала непосредственной девочкой, выбирающей наряд и ищущей совета брата, затем, после пережитой катастрофы, мудрой и понимающей жизнь женщиной. Кажется,  многочисленная и дружная семья Налини Ранджана Гухи имеет несомненное сходство с большим семейством Ростовых (примечательно, что в отношении деда героини Дина употребляет «ростовское» слово «по-барски»), а мужа Арчаны, как и мужа Наташи, (замечательное совпадение), зовут Пьер. И оба эти Пьера, что Безухов, что Йенсен – большие, умные и способные на истинное чувство люди.    

Как представляется, сама экзотическая индийская тема имеет в романе «Не называй меня жертвой!» «русское» происхождение. Конечно, Дина сама перечисляет набор индийских примет, известных каждому интеллигентному советскому ребенку «эпохи застоя»: донельзя слезоточивый кинематограф и Киплинг. Однако за этими очевидными, казалось бы, ассоциациями скрывается проблема, достойная специального (и уже начатого) исследования. В России об Индии слышали задолго до выхода на экраны фильма «Месть и закон» и появления советских изданий перевода «Маугли» и «Рикки-тикки-тави», но лишь слышали. Как и во всей средневековой Европе, в Древней Руси Индию представляли страной, полной сокровищ и дивных существ. Позднее выяснилось, что «за тремя морями» располагается  земля, отнюдь не сказочная, а еще позднее – что в Индии обитают чудовища, наподобие Руну и его команды. Таким образом, прекрасные звери из древнерусского перевода книги Козьмы Индикоплова оказываются безжалостными человекообразными садистами, похожее на рай «Индийское царство» кромешным адом, напоминающим описанную в древнерусском апокрифе преисподнюю, а роман Дины Яфасовой – этапом развития индийской темы в русской литературе.

Как бы ни были некоторые персонажи неприятны автору, как бы резко он о них ни отзывался («глаза бы мои его не видели», морщится Дина, представляя читателям полицейского Руну), им всем дано право высказаться. Причем не разоблачить себя абсурдностью заявлений, но высказаться продуманно (не случайно, ответ от «прозаика» приходит через несколько дней после того, как Дина задает ему свой вопрос) и максимально аргументированно. Да, – заявляет Руну, – многие невинные люди «стали жертвами спецопераций», но «в те турбулентные дни» у полиции «действительно не было выбора»; пытки же, если они и применялись, то лишь «для вашей же безопасности». Да, – заявляет «прозаик», – я признаю применение пыток делом вполне этичным, и подробно «проясняет дело». Можно предположить, что кто-то проникнется идеями оппонентов Дины Яфасовой (с тем же успехом можно предположить, что кому-то приглянутся теории Лужина и Свидригайлова), но среди читателей Дины такие найдутся едва ли. Ведь у писателя, имеющего «доброе, нежное сердце», и читатели – люди, как правило, хорошие.